March 26th, 2013

конспект романа

Оригинал взят у clear_text в конспект романа

СНЕЖНАЯ КОРОЛЕВА

В тридцать шестом году Сергей Рябинин решил, наконец, съездить в Москву. Ему недавно исполнилось пятьдесят, он еще был здоров и крепок, но боялся, что скоро начнет хворать, дряхлеть и терять силы. Конечно, полтинник – не возраст. Но и не сорок, и тем более не двадцать семь, когда жизнь казалась бесконечной и необъятной, полной прекрасных возможностей, а все испытания и драмы – что-то вроде упражнений для укрепления силы духа.
Поэтому он так легко решил переменить судьбу, и уехал на юг еще в мае месяце тринадцатого года. Тогда никто не думал, что снег так и будет идти. Все думали: «ну, еще недельку». А он сказал себе: «задолбали снегопадом, двину в теплые края!»
И уехал в Ростов. Сказавши Татьяне, что не хочет силком тащить ее за собою, хотя очень ее любит. Но пусть она сама решает. А она всё тянула. Хотя причин тянуть – и тем более причин оставаться – вроде бы не было. Родители ее давно умерли, и она жила одна в большой красивой квартире.
Может быть, все из-за того, что они так и не расписались? Два года жили у нее в доме, но и всё. А в самый последний час она спросила: «А кто я тебе?» - и он, вместо того, чтобы сказать: «Жена!» - почему-то ответил: «Ну, а ты сама как думаешь?» Она улыбнулась, поцеловала его и сказала: «Еще увидимся! Езжай!»

Он ждал, что она приедет. Поэтому не женился до сорока трех лет. А когда женился, жена его, бедная, погибла во время холеры, не успев родить ребенка.
Ехать в Москву искать Татьяну – затея, конечно, безумная.
Особенно в одиночку. Это вообще самоубийство. Москва была вовсе не такая пустая, как говорили. За бак солярки убивали тут же.
Но около Рязани была база, где собирались смелые ребята, они ездили в Москву за цветным металлом и за всякой стариной, которая всё еще оставалась в квартирах: огромный город, за полвека не выграбишь.

Потому что в августе тринадцатого года перестали чистить дороги; в сентябре стали постепенно отключать отопление, а в ноябре случился первый голодный бунт: погиб русский огород, главная подмога народа.
Тепло было на Дону и на Кубани – туда все поехали. Почти все.

Сергей Рябинин купил себе место в караване БТРов. Купил бронекостюм, шлем, навигатор, все приборы, автомат. Заплатил, чтобы его свозили по нужным адресам.
По нужному адресу Татьяны не было, естественно. Сломали дверь. Провожатый сказал, что большую каменную квартиру отопить невозможно. Всего сильнее ценятся старинные домики, деревянно-засыпные, но они горят что ни час.
Сергей прошелся по пустой вымерзшей квартире Татьяны. В углу стояло бюро красного дерева, Сергей его помнил. Провожатый оторвал топориком бронзовые накладки. Сергею стало как будто больно. Он поддел крышку штык-ножом. Замок отскочил. На зеленом сукне мелом было написано: Малый Семенихинский пер, дом 8. Значит, она его ждет?

Это был особнячок с двумя уцелевшими колоннами. Пахло печным дымом. Собаки бросились, одна вцепилась в ногу – хорошо, там был тонкий кевлар.
- Таня! – крикнул Сергей Рябинин. – Таня, это я!
- Фу! – закричала она с крыльца, худая и красивая, как снежная королева.
Собаки отскочили.
- Можно к тебе? – сказал он.
- Нет, – сказала она, переложив карабин из руки в руку. – У меня неубрано.
- Ты ведь адрес оставила! – сказал он. – Ты меня ждала, да?
Провожатый на всякий случай держал ее на прицеле.
- Когда это было, – вздохнула она. Потом спросила: – Как там у вас?
- Ничего, - сказал Сергей. – Сейчас неплохо, а сначала кошмар. Наши приезжали, южные их резали, все время. А когда наших подвалило под тридцать миллионов, наши стали южных резать. Деревнями, городами. Окружали - и подчистую. Страшный сон. Но теперь все нормально.
- Ты сам тоже резал? – спросила она.
- Неважно, - сказал он. - Таня, послушай меня. Таня, вся эта беда оттого вышла, что ты со мной не поехала. Что мы расстались. От этого мороз и снег, - он криво улыбнулся и чуть не заплакал. - Поедем со мной. У меня домик на берегу канала. Сад. Абрикосы. Школа рядом, я директор. Корова. Гуси. Сытно. Тепло. Музыка в парке. Поедем, любимая, бесценная, единственная моя! Как только мы снова будем вместе, здесь все растает! Ведь сейчас апрель! Снег сойдет, пойдут листочки. Таня, прошу тебя!
- Все растает? – засмеялась она. – Здесь уже лет двадцать хоронят в снег. Все растает, какой ужас… - она смеялась и не могла остановиться.
- Нам пора, - сказал провожатый.
Таня отвернулась и пошла в дом.
Провожатый держал ее на прицеле, пока Сергей не забрался в БТР.
Немножко побуксовали и поехали.

Мои твиты

Collapse )

О цене жизни и смуты в России

Александр Невзоров рассуждает  в эссе Ягодичный зуд. патриотизма в МК  о возможности революции России

Как показывает опыт, русская революция неприхотлива. Все, что ей нужно для начала, — это парочка зажигательных идей и что-нибудь политически огнеопасное. Например, глобальная общегосударственная ложь, возведенная в догму. Как мы могли наблюдать в 1917-м, наилучшим образом народное пламя распространяется по имперско-патриотическим конструкциям.

Почему? Дело в том, что именно их всегда возводят из легко разоблачаемого вранья, вспыхивающего от малейшей искры. А завалы вранья этого типа в сегодняшней России приумножаются с каждым днем.

Т.н. русская государственность, предлагаемая нам нынче как идеал и объект страстного ностальгирования, была возможна лишь при условии, что 65% населения находилось в абсолютном рабстве, а сама Россия была тоталитарным государством, основанным на работорговле. (С 1741 года была отменена даже присяга царю для крепостных, что являлось прямым свидетельством перевода 30–35 миллионов человек в разряд говорящего скота, полностью изолированного даже от номинальных гражданских ритуалов.)

Мы помним главный страх власти 1812 года, так хорошо сформулированный Н.Н.Раевским: «Одного боюсь — чтобы не дал Наполеон вольности народу». Тогда русское правительство готовилось воевать на два фронта, усиливая в ожидании бунтов гарнизоны в уездах и губерниях. От Наполеона ждали манифеста о крестьянской вольности, который поджег бы Россию со всех концов, ибо даже в предвкушении его в имениях князя Шаховского, Алябьева «крестьяне вышли из повиновения, говоря, что они нынче французские». Из Смоленской, Тверской, Новгородской губерний сообщалось, что «крестьяне возмечтали, что они принадлежать французам могут навсегда». Витебский губернатор доносил в комитет министров: «Буйство до того простирается, что крестьяне стреляли по драгунам и ранили многих». Но Наполеон не воспользовался тем козырем, вероятно, не захотев делить славу с «полуживотными», как воспринимались тогда в Европе русские крепостные. Созданный впоследствии миф о «дубине народной войны» развенчивается одной цифрой: специальной «крестьянской» медалью «За любовь к Отечеству», учрежденной Александром I, по итогам войны 1812 года были награждены... 27 человек.

Наша специфическая воинская традиция — при отступлении бросать на поле боя своих тяжелораненых — связана не с какой-то особой бесчеловечностью русских, а лишь с тем, что и солдат всегда был для власти говорящим скотом, рабом, потеря которого легко восполнялась через рекрутчину. Это касается не только Бородина, когда армия Александра I, отступая, побросала своих раненых на самом поле и в селе Можайском. В 1799 году Александр Васильевич Суворов во время альпийского похода без малейших колебаний оставлял своих тяжело раненных «чудо-богатырей» замерзать меж заснеженных валунов Роштока и Сен-Готарда.

Дешевизна русского солдатского мяса была не только залогом имперских побед, но и причиной возникновения тех «славных» традиций, отголоски которых сегодня мы видим и в дедовщине, и в легкости пуска «под нож» толп желторотых «срочников», как это не так давно можно было наблюдать на примере Майкопской бригады. Конечно, государственную идеологию не следует мастерить из такого дешевого материала, как казенный патриотизм, но век за веком власти оказывают революции услугу, повторяя свою ошибку.